Синодальный отдел по взаимоотношениям Церкви с обществом и СМИМосковского Патриархата

На главнуюЭлектронная почтаRSS

Выступление Председателя Синодального информационного отдела В. Р. Легойды на VI фестивале православных СМИ «Вера и Слово»

Позвольте мне сегодня поделиться с вами некоторыми мыслями по поводу того, что сегодня происходит в медийном поле. Продолжить ту важную дискуссию, которую мы начали вчера, которая сегодня так или иначе проходила на площадках нашего фестиваля.

Я хотел бы для начала рассказать одну историю которой со мной поделился один известный журналист. Есть такой, наверняка знакомый, известный вам человек — Анатолий Григорьевич Лысенко, телевизионщик, человек, который стоял у начала многих телевизионных проектов в современной России. И он рассказал: недавноему позвонили по телефону, по мобильному телефону позвонила какая-то молодая журналистка и стала говорить: «Анатолий Григорьевич, вы знаете, мне очень нужен ваш комментарий...» Он говорит: «Вы знаете, я сейчас не могу, позвоните попозже». — «Нет, нет, мне нужен именно ваш комментарий!» — «Ну позвоните попозже. Какой у вас вопрос? Может быть, вы к кому-то еще?» Она говорит: «Нет, мне нужны именно вы!» Она так это сказала, что он говорит: «Собственно, почему именно я?». Она говорит: «Ну как — почему? Вы же — Маугли отечественного телевидения». И тут он бросил все свои дела и стал выяснять, что она имела в виду. В процессе десятиминутного разговора, который, наверное, с трудом можно назвать полноценным диалогом, выяснилось, что она, скорее всего, имела в виду «Гуру», просто слова такого она не знает.

Я рассказал эту историю не только для того, чтобы мы посмеялись, радостно почувствовав себя людьми очень образованными. Но для того, чтобы обозначить ту тему, с которой я хотел бы сегодняшнее свое вступительное слово начать. Это тема профессионализма медийной среды. Долгое время мы говорили, что основная проблема православных СМИ заключается в низком уровне профессионализма, вот нам надо учиться у наших коллег. Есть православные СМИ — они не профессиональные, есть светские СМИ — они очень профессиональные, и вот мы должны у них учиться. Мне кажется, в чем особенность и, наверное, даже сложность современной ситуации, что в силу разных причин, — с вашего позволения, я не буду на них сейчас на них останавливаться, — но в силу разных причин мы сегодня находимся в ситуации, когда размываются привычные каноны профессий. Когда уже не так просто встретить в медийной среде светской человека профессионального — опять же, в силу очень разных причин. Либо сейчас требуются другие навыки, либо это люди, которые путают Маугли и Гуру. Если раньше пределом такого сарказма, что ли, было, если человек не дифференцирует Канта от Конта, — то сейчас какой уж тут Кант и Конт. Поэтому это фактор, который нельзя не учитывать. Мы, помимо того, что у нас есть в принципе проблема профессионализма, сейчас вместе со всем миром оказались в среде, которая стремительно меняется, когда рушатся какие-то каноны. Я помню, еще не так давно у нас в Институте международных отношений, а моей almamater, обсуждали: а вот может ли студент защищать диплом на тему «Социальные сети как СМИ», или «Являются ли социальные сети СМИ?» Пока мы обсуждали это на ученом совете нашего университета, СМИ — настоящие большие СМИ стали просто цитировать социальные сети и ссылаться на то, что прочитано в социальных сетях. Поэтому, конечно, изменение среды, проблемы профессионализма чрезвычайно остро, на мой взгляд, сегодня стоит. Кто-то считает, что профессия похоронена. Последние события, связанные с ситуацией на Украине, точнее, связанные с освещением ситуации на Украине, тоже дают основания всерьез задуматься о том, что сегодня должно и можно называть журналистикой. Поэтому вопросов очень много, ответов намного меньше, и их приходится искать каждый день. Кроме этого, в дополнение к этой же проблеме изменения медийного поля, СМИ перестают быть зеркалом, нейтральным свидетелем, а все больше становятся инструментом, зачастую очень эффективным инструментом создания новой реальности в самых разных ее проявлениях. Опять же, чтобы вас сильно не утомлять, я буду какие-то вещи «пунктиром» говорить, а обсудить, если у кого-то это вызовет интерес. Эта самостоятельная реальность имеет большее значение, чем то, что происходит на самом деле. Я всегда своим студентам, которые привыкли думать почему-то все еще, что журналист — это человек, который объективно освещает ситуацию, говорю: «Ну вот представьте себя на месте новостного редактора телевизионного канала. Десятки тысяч событий происходят в мире ежедневно. Сотни событий ежедневно заслуживают внимания, являются общественно значимыми. Вы можете показать в новостном вечернем выпуске от семи до десяти. Мы смотрим на мир глазами редактора новостей — ну какая здесь объективная журналистика? При этом понятно, что сейчас интернет, много разных новостных ресурсов, ситуация меняется. Но она не становится от этого более объективной. Так что, принципиально меняется их количество, но не совсем меняется качество. В силу всех этих причин сегодня очень остроперед нами стоит дилемма: либо мы будем действовать — так тоже кто-то считает, — вне поля этих СМИ. К тому же, есть еще проблема языка этих СМИ, которой мы вчера отчасти касались, — на каком языке мы должны говорить. И таким образом, мы маргинализуемся, нас не будет в этом поле. Знаете, когда начинаются споры: присутствовать или не присутствовать в социальных сетях, мне всегда немножко странно это слышать. Скажем, мы говорим: надо общаться с молодежью. Молодежь живет в социальных сетях. Если мы говорим, что мы не присутствуем в социальных сетях, это значит, что они туда приходят и говорят: «Это поле без родителей. Здесь их нет. Ну, хорошо, работаем, да?» Поэтому, конечно, наивно задаваться и спорить еще по этому поводу. Если нам не нужно поле коммуникации, если нам не нужно взаимодействовать с нашими детьми, с внуками в этом поле, — ну тогда давайте туда не пойдем. Так вот, либо мы действуем вне этого поля, либо мы пытаемся войти в это поле — поле высокого напряжения и такого же высокого интереса для многих граждан. Вот вопрос и задача состоит в том, можем ли мы войти в это поле со своим собственным свидетельством, и каким оно будет? Мы вчера с вами говорили, и даже я пытался на это как-то отвечать, прекрасно понимая, что невозможно за один раз, на мой взгляд, дать универсальную формулу, которая бы раскрывала это понятие — христоцентричность. Но я хочу еще раз об этом сказать. Это принципиальный момент. Это наше свидетельство может быть только христоцентричным и никаким другим. Что это значит? Вчера мы, я повторяю, немножко об этом говорили. Если можно, с вашего позволения, еще несколько слов скажу. Это, конечно, не значит, — вот так апофатически начну, — это не значит частоту упоминаний слова «Христос» в текстах. Нет, не об этом идет речь. Как говорят братья с Востока, «Сколько ни говори „халва“, слаще во рту не станет». Это говорит о некоей евангельской укорененности, о том, что вот это послание, которое содержит в себе СМИ, оно должно в предельном смысле — любое, каждое, — в предельном смысле приводить человека ко Христу и к Евангелию. Но совершенно не обязательно напрямую. И наоборот: если этого не происходит, если там реально вместо христианства возникает что-то другое, — тогда возникает вопрос о правомочности. Там, конечно, надо еще разбираться с тем, что другое возникает. Но мне кажется, что очень важно этот вопрос все время себе задавать. Очень важно, стремясь к этой христоцентричности, не позволить себе ее профанировать. Недаром мы с вами прекрасно знаем, как в церковной среде порой иронизируют по поводу слова «духовность» — потому что оно так часто употребляется, что потеряло смысл. Я, общаясь в силу должности с различными официальными представителями государственной власти, особенно на местах, замечаю, как часто они пытаются освоить язык, которым им кажется языком церкви. Они очень любят слово «духовность». «Поднимают духовность», «запускают духовность», «увеличивают духовность». Всегда боишься спросить: а что вы имеете в виду? Как вы собираетесь увеличивать духовность? Как это, простите, говорят в академическом мире, квантируется? Как вы это будете считать? Даже если из самых лучших побуждений это говорится. Поэтому, конечно, хотя бы нам нужно понимать, что мы не имеем права это профанировать.

Позвольте мне обозначить несколько позиций, которые в этой связи мне кажутся очень важными с профессиональной точки зрения. Они, в общем-то, очевидны, но мы живем во времена не только царствующего дилетантизма, но и, может быть, необходимости напоминать об очевидном. Как говорил замечательный русский мыслитель Алексей Федорович Лосев, «Не все банальное плохо, а многое банальное истинно». И вот то, что истинно, даже если оно банально, оно заслуживает того, может быть, чтобы быть еще раз повторено, проговорено.

Первое. Мне кажется, что мы не можем не только сознательно искажать информацию, то есть лгать, по сути, — но и делать публичными какие-то недостоверные сведения; сведения, полученные из сомнительных источников. Особенно в ситуации, когда полученную информацию можно проверить. Знаете, у меня был такой случай, когда один замечательный, — действительно замечательный, без иронии говорю, — светский журналист писал статью о том, что происходит в церкви, и попросил меня помочь поговорить с людьми церкви — разными. Мы с ним говорили, и он говорит: «Хотелось бы узнать, что ты думаешь». Я говорю: «Ну давай встретимся». А потом как-то вот он не звонит, не звонит. Я звоню, говорю: «Слушай, а ты не пишешь?» — он говорит: «Нет, пишу». Я говорю: «Так тебе нужно какое-то мое интервью?» Он говорит «Да, вот ты...» — как-то уходит. А потом статья выходит. Я ему позвонил и говорю: «Старик, а чего ты, собственно? Что произошло-то?» Он говорит: «Ты понимаешь, в принципе, у меня картина сложилась. И я подумал: а вдруг ты чего-нибудь такое скажешь, что не будет в нее вписываться, и мне придется что-то менять. А уже все как-то так складно. Церковь такая, сякая, здесь упадок там, и прочее, прочее». И в общем-то, это не просто пример. Я не просто так ему позвонил. Потому что интенция у него была: «Вот давайте помогите мне разобраться», а результат был вот такой. Когда я потом общался с коллегами, говорю: «Ну слушай, ну серьезный же человек, почему так написали?» Мне главный редактор издания говорит: «Ну что вы! Вы же понимаете, журналисты — они как дети! Они как дети!» Я понимаю, что можно дальше проводить параллели: евангельский призыв «Будьте как дети». Но я думаю, это немножко другое.

Второе, тоже, мне кажется, очень важно, и тоже результат размышлений над тем, что происходит в наших СМИ. Мы не можем себе позволить говорить о чем попало, лишь бы не молчать. Мы тоже об этом вчера начали говорить уже с вами. Но я думаю, что это, возможно, стоит упомянуть еще и еще раз. Нельзя говорить о чем угодно, лишь бы не молчать. Нельзя подхватывать все то, что льется из разных медийных источников, чтобы показать, что мы в тренде. Да, мы тоже, у нас тоже есть свое мнение. Знаете, как «Вот в таком-то городе православные активисты выступили против того, чтобы у нас в театре показали рок—оперу „Иисус Христос — суперзвезда“. Какова официальная позиция церкви?» — спрашивают меня журналисты. А почему должна быть официальная позиция церкви? Нам сейчас все бросить и собирать Синод или Архиерейский Собор, может быть, даже Поместный Собор, чтобы-таки выработать официальную позицию Церкви по вопросу, по которому не может быть никаких канонических установлений. Не догматизируется эта сфера жизни нашего общества. Не касаются догмы таких вещей, которые, в общем-то, вторичны по отношению к христианской сотериологии. И мне кажется, что в этом стремлении, ошибочном стремлении говорить, лишь бы не молчать; показывать, что мы в теме всего, — мы тоже теряем то главное и то сущностное, что может привлекать и аудиторию, и собственно, самим нам приносить в том числе и творческое удовлетворение.

Третье. Мне кажется, что наше свидетельство не может проистекать не из внутренней потребности что-то сказать, но не может не проистекать из искреннего желания говорить на понятном ярком языке. Знаете, я много раз участвовал в разных редакционных совещаниях, и так далее. И вот как-то само собой, так меня учили, и я так стараюсь общаться всегда с коллегами. Есть простой вопрос: «А вам самим это интересно? А вы сами считаете, что это действительно важно и нужно сказать?» Недавно мы обсуждали один новый медийный проект, который, может быть, скоро появится. И мне дали послушать аудиофайлы, связанные с одной темой. И я послушал и говорю: «Ну скучно же». Они говорят: «Ну это же про святых». Я говорю: «Значит, про святых должно быть скучно? Стыдно должно быть нам, если мы про святых — скучно. Перед святыми должно быть стыдно». Говорят: «Ну как же? Это же Кирилл и Мефодий, ну что тут рассказывать?» Кирилл и Мефодий — это детективная история. Это интереснейшая увлекательная история. Это третья позиция.

Эти три принципа в той среде, о которой я сказал, которую я попытался охарактеризовать, конечно, не полностью, но какие-то ее современные особенности, — они сразу проявляют три проблемных зоны. Первая проблемная зона связана с первым тезисом — говорить правду. И она заключается в том, что сегодня это особо никого не беспокоит. Постулат, который всегда казался незыблемым или не так давно еще казался незыблемым: журналист обязан проверять факты, сегодня никого не волнует. Никого не волнует. Не хочу никого обижать, в том числе и представителей крупных информационных агентств, которые присутствую на нашем с вами фестивале, мы очень благодарны им за все, или почти за все. Но положа руку на сердце, если выбирать между скоростью какой-то не до конца проверенной информации с риском того, что конкуренты могут дать эту информацию раньше, и необходимостью ее проверить, — ну конечно, выберут первое. Ну конечно, первое. И если бы это было не так, не было бы тех невообразимых еще несколько лет назад ошибок, когда все федеральные агентства России, например, недавно дают информацию, а через десять минут все ее опровергают, — да, вы знаете, это оказалось не так. А информация не какого-то там десятого плана, а связана с серьезными изменениями политической, экономической и общественной жизни страны. Просто банальная вещь: один звонок не сделали просто потому, что боялись потерять время проиграть. Меняются законы.

Это первая проблемная зона. Я не говорю уже сейчас даже о технике манипуляций, когда вообще правда не является предметом журналистского интереса.

Второе связано с тем принципом, о котором я сказал: не можем говорить о чем попало. Мы должны прекрасно понимать, что живое свидетельство о Христе всегда встречало, встречает и будет встречать сопротивление мира. Этой проблемой ни в коем случае нельзя оправдывать собственный непрофессионализм. И об этом тоже мы много говорили, я думаю, с этим вряд ли кто будет принципиально спорить. Но проблема такая есть. И было бы странно, если бы ее не было. Это просто противоречило бы каким-то фундаментальным евангельским положениям.

И третье, связанное с потребностью, с которой должно происходить наше свидетельство, — это, конечно, современный язык, клиповое сознание и прочее, прочее, — который ставит серьезную проблему. Помните, мы вчера с вами говорили, почему Святейший обратился к пастырю с призывом не посещать ток-шоу? Но дело ведь даже не в пастырях только. Вот я вам приведу такой пример. Вы знаете, что недавно Синод принял документ о крещении младенцев, родившихся от суррогатных матерей, это было такое специально подготовленное решение, была богословская комиссия, была дискуссия. Была общественная дискуссия, была дискуссия на самой комиссии. И естественно, в том числе у нашего отдела стояла задача — объяснить, почему такая точка зрения была принята Синодом, и что это значит: крестить — не крестить, как крестить... И я попросил коллег на одном федеральном канале, чтобы они одну из вечерних передач в прайм-тайм посвятили этой проблеме, тем более что они сами проявляли к ней интерес. Давайте сделаем передачу. Я пошел на эту передачу в качестве одного из гостей. Ну понятно, там все драматургически выстроено. Там какие-то герои, женщина, которая была суррогатной матерью, она выносила детей, а потом вдруг ей не заплатили... ну и так далее. Приглашенные гости там «за», «против». И я честно вам скажу, я так совершенно спокойно пошел. Я думаю: ну что, я все знаю, я готовился. Я понимаю значение документа, я готов обосновать эту точку зрения. Но когда началась передача, запись, — я понял, что там ничего обосновать невозможно. Приходи эта женщина и начинает говорить. У нее сидит рядом муж. В голове у нее совершенно все перемешано. Ей из зала кричат «Вы за деньги! Как вы могли!» Она говорит: «Да нет, я не за деньги, я людям хотела помочь». «А девятьсот пятьдесят тысяч, которые вам пообещали?» — «А это за ущерб, который я несу, пока беременная», — и так далее. Какой документ Синода здесь рассказывать? Понимаете ситуацию? Я же пришел говорить о смыслах. У нас же взвешенная, понятная обоснованная позиция. Вот сидит паства Русской Православной Церкви, которая в принципе со вниманием относится к позиции Церкви. Но формат разговора такой, что там никто никого услышать не может. И сказать там ничего, кроме выразить сожаление по поводу того, что произошло, у меня лично не получилось. Я не уверен, что это вообще возможно. Это действительно проблема. Знаете, сегодня в рамках нашего фестиваля Святейший Патриарх встречался с генеральными директорами федеральных телеканалов России, мы об этом тоже говорили. Говорили, и Святейший в очередной раз сказал, — не первый раз уже сказал нашим коллегам о том, что ток-шоу, которое выходит в прайм-тайм на многомиллионную аудиторию, разрушающе действует на людей. И он говорил о том, что он не может как пастырь не говорить об этом. Он понимает, что есть некая телеиндустрия, которая построена по своим законам, и так далее. Но это поле высочайшей ответственности. И вот если взять ту проблему, о которой я говорю, то конечно, нахождение в этом поле зачастую нам не оставляет шансов на какой-то содержательный разговор.

Еще одна тема, которая звучит уже в нашем теперь кругу. Я несколько обозначу, как я сказал, пунктиром. Это «Журналистка и PR». Как говорят: собственно, пресс-службы, чем они занимаются, это PR. Это не журналистика, а журналистика — это не PR. Нам нужны журналисты, или нам нужны PR-щики? А кого сейчас призвало священноначалие? — и так далее, и так далее.

Вопросы правильные. Но надо спокойно, на мой взгляд, с ними разбираться и на них отвечать. Что касается PR, мы были первым выпуском МГИМО вообще в нашей стране, которые эту специальность изучали. Потом я ее изучал не только в нашей стране. Могу вам сказать, что в обыденном, обывательском сознании, на бытовом уровне, когда у нас говорят «PR» на самом деле имеют в виду не ту профессию, которая когда-то возникла в Соединенных Штатах, потом со своей спецификой стала распространяться в разных странах. А имеют в виду то, что правильнее называть «грязными технологиями» — обманом и попыткой черное изобразить белым. Вот такой PR, собственно, никому не нужен, и это вообще—то, на самом деле, не PR. То есть, не то, что на русский язык переводится как «связи с общественностью», вполне можно использовать. Кто такое вообще «пресс-секретарь»? Если исходить из логики вопрошающего: «А вот чем вы занимаетесь, журналистикой и пиаром? Ах, вы пиаром занимаетесь, пресс-секретарь? Значит, вы обманываете людей». Это не так. Задача пресс-секретаря, основная задача пресс-секретаря, то есть, пиарщика, — помогать журналистам. Да, конечно, если пресс-секретарь представляет ту или иную структуру, не важно, — он вряд ли будет изо всех сил рассказывать журналистам исключительно о проблемах: какой плохой у него начальник, какой плохое руководство, вообще все ужасно. Если так, зачем ему там работать? Но его задача — журналистам помогать. Потому что журналист, сколько бы он ни занимался темой, он внешний по отношению к этой структуре человек. В этом есть свои плюсы, и в этом есть свои минусы. Собственно, профессия «специалист по связям с общественностью» исторически и логически, если угодно, родилась из журналистики. И она с ней связана. И я не думаю, что это та пуповина, которую в данном случае нужно перерезать. Поэтому, на мой взгляд, эта постановка вопроса требует дополнительного разъяснения. Не нужно нам рисовать друг друга, — вот здесь сидят журналисты, пресс-секретари, то есть, пиарщики, — как какую-то оппозицию. А вот мы, так сказать, одно пытаемся, а вы — другое. А если пиарщик, то это обязательно «неправда». Нет. Есть, конечно, свои задачи у разных профессий, само собой. Есть хирурги, есть анестезиологи. Они, правда, друг про друга все время что-то рассказывают, но, тем не менее, все профессии нужны, все профессии важны. И странно будет, если мы будем одного другому противопоставлять в любом поле, кроме допустимого врачебного юмора. Повторяю, эта тема пунктиром обозначена, она требует серьезного разговора. Я предлагаю от него не уходить, его вести открыто, спокойно.

Еще одна важнейшая тема, которую к нам часто обращают внешние. Вы точно все с этим сталкивались, мы с этим сталкиваемся: «А что Церковь сделала для этого, а что Церковь другого? Вот вы, специалисты по информационной работе, вы нам расскажите, что делает церковь». И мы начинаем там: «А вот мы столько собрали, а вот у нас детский дом, а вот у нас...» Тоже, понимаете, вчера мы говорили о встраивании в другую логику. Нам задали вопрос: что церковь делает наряду с Минздравом, Минюстом, Минобороны — и так далее? Мы быстренько в эту логику встроились и начинаем говорить: а вот мы не хуже, а мы тоже, мы тоже деньги собирали потопленцам... Но это ведь все — часть правды и часть служения церкви. Вот сейчас любят по поводу, а иногда без повода цитировать фразу Владимира Сергеевича Соловьева о том, что государство существует не для того, чтобы земная жизнь превратилась в рай, а для того, чтобы она не стала адом. И обычно ее приводят в качестве иллюстрации задачи государства. А я бы предложил от этой фразы оттолкнуться с тем, чтобы ответить на вопрос, а что делает церковь. Вот государство, действительно, существует для того, чтобы земная жизнь не превратилась в ад. А Церковь — она про рай. И чем больше Церковь будет говорить и помогать людям обрести рай, Царство Божие, внутри вам есть которое, в себе — уже здесь, в этой жизни, — тем проще будет государству, тем меньше работы будет у государства. Это естественная связь. И поэтому, когда нам говорят: «Вы собрали сто миллионов на потопленцев на Дальнем Востоке, а кто-то собрал двести» или акция Первого канала, замечательная акция, низкий поклон, действительно, очень много было собрано. Простите, а кто собирал-то? Православные люди собирали. Воспитанные церковью. Откликнулись на призыв по велению сердца. Церковь воспитывает людей — вот что она делает. И почему я позволил себе на этом остановиться? Потому что вот этот угол зрения для нас с вами важен. Вот про это и надо рассказывать. О чем писать? Нет у нас в Епархии ни детдома, ни того, ни того... А люди-то есть в Епархии? Ну хоть сколько-то? Про людей и писать. Журналистика — это про людей. Про то, что у них болит, про то, о чем они думают. Про людей. И церковь — про путь человека к Богу. Про Бога — что может быть важнее и интереснее? Мне кажется, нам нужно уметь вот такие ставить повороты. На мой взгляд, это может помочь ответить в том числе и на какие-то свои внутренние вопросы.

Еще одна тема, которая звучит сегодня, которая мне кажется тревожной. Она всегда звучала, но сейчас она переместилась внутрь и в церковном сообществе, в медийном сообществе звучит. Это критика духовенства, в первую очередь духовенства. Вот смотрите, какая интересная получается штука. Некоторое время назад в нашей церковной среде, когда мы открыли для себя сокровища и стали открывать новомучеников, мы стали понимать... До сих пор, конечно, мы мало об этом говорим, пишем, мало знаем об этом, на самом деле. Но мы стали об этом говорить. Мы поняли, что есть такая интересная особенность, факт. Вот революция, канун революции, годы перед революцией. Давайте посмотрим, а что писали про церковь? Очень похоже на то, что пишут сейчас: «попы — пьяницы, смотрите, какие рясы...» Потом 1917 год, страшные события. Эти люди, — эти же люди, они же не поменялись сразу. Хоп! в семнадцатом году всех заменили, прилетели с Луны священники и стали новомучениками, — нет. Эти же люди, у которых были свои грехи, свои какие-то проблемы, свои слабости. Эти люди стали новомучениками. И оказалось, что они сложнее, чем о них писала дореволюционная пресса. Если бы не они, неизвестно, были бы мы сегодня с вами. Говорят иногда: «Тогда было все-таки по-другому». В чем по-другому? Те же обвинения. Нет, конечно, все меняется, все течет, все изменяется. Но типология принципиально: почему мы уподобляемся, почему мы занимаем позицию, которую мы сами вчера критиковали? Почему мы отказываемся видеть, что мир сложнее? Почему мы отказываемся видеть, что острие проблемы не в этом? Посмотрите, что люди на Украине, священники, которые находятся в местах боевых действий, со своей паствой — жизнь которых ежеминутно подвергается угрозе, — разве это все идеальные люди, про которых никто никогда ничего не говорил плохого? Мне кажется, вот это сложность, о которой опасно забывать. Мы в каком-то таком эмоциональном приступе необходимости очистить ряды. Знаете, чаще всего мне кажется, — я могу ошибаться, может быть, многие со мной не согласятся. Но мне кажется, это такой синдром галантерейщика — я его называю. Помните Буонасье, который все хотел с Кардиналом спасти Францию. «Я спасу тебя, Франция!» Галантерейщик и Кардинал — это сила. Галантерейщик, который говорит: «Мы хотим почистить церковь!» «Ну, мы же все видим, мы же все знаем. К тому же еще и журналисты». «Мы же — совесть общества, кто же, кроме нас, скажет!»

Должны говорить, должны свидетельствовать, но с намного более высоким и глубоким, если можно так сказать, чувством ответственности.

Предпоследнее, что я хотел бы сказать, не смея задерживать ваше внимание. Существуют какие-то дискуссии — это здорово. Дискуссии, которые проходят в нашем обществе, в медийном сообществе, внутрицерковном. Некоторые из них болезненны. Это тоже нормально. Тем более, когда мы оказались в ситуации, когда каждая последующая проблема заставляет забыть о предыдущей. Там в 2012-2013 году, когда были там всякие скандалы, если бы кто-то сказал, что может быть хуже, наверное, я бы не поверил. Кто сейчас вспоминает про эти скандалы?.. Вот мне кажется, что здесь самое главное для нас — понимать то, о чем я вчера пытался сказать: мы — одна церковь, мы вместе все. Мы соединены не симпатиями и антипатиями друг ко другу, а жертвою Христа. И не может быть никаких причин, чтобы, будучи соединенными жертвой Христа, не преодолеть все то, что нам кажется сейчас непреодолимым. Поэтому я хотел бы пожелать всем нам подлинного вдохновенного свидетельства о нашей главной и самой сокровенной тайне — о жизни со Христом и во Христе. В этом должна состоять цель нашей жизни, в этом наше профессиональное призвание. И как говорил, как восклицал покровитель нашего фестиваля Апостол Павел, «Горе мне, если я не благовествую!». Спасибо.